April 7th, 2011

Про бить или не бить

Выдохнув с облегчением по поводу нашедшегося мальчика, родителя в ленте начали азартно обсуждать, следует ли в таких случаях ребенка выпороть, или все же не надо, а то потом опять сбежит. Примеряя, понятное дело, на себя.
Тут я одно могу сказать: если родитель может обдумывать на полном серьезе, как бы выпороть, да что сказать до и после, а тем более воплотить этот замысел в жизнь, так и ребенок может сбежать. Это не значит, что всякий, кто сбежал, бывал бит. Но всякий, кто бывал бит осознанно -- не в момент сноса крыши у родителя подзатыльник огреб, а вот после "здравых размышлений" и с воспитательной целью -- может сбежать и искренне не понимать, что переживают взрослые, которые его ждут и ищут.
Потому что суть, механизм первого и второго один и тот же -- отсутствие эмпатии, способности напрямую воспринимать чувства другого человека. Если родитель эмпатично воспринимает ребенка, он просто не сможет осознанно и планомерно причинять ребенку боль. Психологически, физически, как угодно -- просто НЕ СМОЖЕТ, потому что это противоестественно. Сорваться, психануть -- да, шлепнуть в раздражении -- да, больно дернуть и даже ударить в ситуации опасности для жизни -- да, но вот решить заранее, а потом  взять ремень и пороть -- не сможет. Потому что когда ребенку больно  и страшно -- родитель это чувствует напрямую и сразу, всем существом. И продолжать причинять боль в этой ситуации -- все равно что, как Муций Сцевола, держать руку в очаге.
Дальше. Если родитель с младенчества относится к ребенку эмпатически, то и ребенок научается у него эмпатии, еще в раннем детстве он точно воспринимает чувства родителя, а после созревания способности удерживать в сознании целостный образ родителя, примерно около 9-10  лет, уже  очень хорошо представляет себе, что чувствует родитель в той или иной ситуации, даже если прямо сейчас не видит его. И для него обрекать родителя на муки тревоги столь же противоестественно, как родителю его бить.

Да, бывают дети с задержанным психоэмоциональным развитием, бывают дети с особым прошлым, которое не дало вполне развиться эмпатии. То есть эмпатичность родителя еще не гарантирует эмпатичности ребенка, к сожалению. Зато ОТКАЗ родителя от эмпатии (а порка невозможна без такого отказа)  с очень большой вероятностью приводит к неэмпатичности ребенка, к тому, что он загуляет  на ночь, а потом искренне удивится, чего это все так переполошились.

Ну, и даже проще: вынуждая ребенка чувствовать боль и страх, чувства сильные и грубые, мы не оставляем никакого шанса для чувств тонких -- раскаяния, сострадания, сожаления, осознания того, как ты дорог. Ничего, кроме горящей задницы.


АПД, Большая просьба ко всем: не обсуждать конкретного ребенка и его семью. Мы ничего про них не знаем, они нас про них говорить не просили и все это нехорошо. И даже если вы что-то знаете, не надо здесь это писать, очень прошу. Я пишу для тех, кто примеряет НА СЕБЯ. И сама примеряю на себя.

(no subject)

Поддалась групповому давлению и усомнилась -- может, я правда чего-то не понимаю в том, что нормально и что нет детям такого возраста представлять про чувства родителей? Ну, чего, дождалась дите из школы и учинила допрос. 10 лет, девочка. Воспроизвожу как могу точно.
Описала ситуацию: ушел из школы, не пошел домой, потому что не хотел, чтоб ругали, и ночью тоже не пришел.  А мобильника не было и он не позвонил. Сначала дите не очень верило, что так бывает, потом согласилось принять как исходную ситуацию.
Вопрос:
-- Как ты думаешь, что делали родители?
-- Ну, звонили в милицию, в больницы, всем знакомым своим. В школу звонили. Все ходили, искали всю ночь. 
-- А что они переживали?
-- Беспокоились, боялись, что это несчастный случай. Не могли спать.  (после паузы) Вообще-то так можно получить потом сумасшедших родителей... А если бабушка старенькая, может быть плохо с сердцем.
-- Как ты думаешь, ребенок может не думать, что родители волнуются?
-- Может, если пошел к другу и заигрался. 
-- Как долго?
-- (честно думает) Часа два. Потом надо позвонить. Хоть как-нибудь, попросить кого-то.

Кстати, сама-то она вполне может забыть позвонить, например, что дошла до театральной студии. Очень рассеянная. Но как только вспоминает, бежит звонить и явно понимает, что мы волнуемся.

Вспоминаю старшего -- он в 9 лет ездил через полгорода в Дворец творчества, с двумя пересадками. Я была с пузом, муж в гипсе, а ему было позарез надо на моделирование. Мобильников не было. Но он всегда очень хорошо ориентировался в городе и транспорте, так что мы отпускали. Как-то задержался минут на 40 -- что-то там было с троллейбусом, так первый вопрос был: "Вы еще не волновались?" -- а потом уже с гордостью рассказал, как сообразил пересесть и по-другому доехать.
В 6 лет да, мог уйти с оговоренного места, видного из окна,  заиграться и забыть про все. Мы бегали в истерике по дворам (а он совсем рядом шалаш в кустах с другом строил и не слышал). Но в 9-10 это уже было невозможно.

Конечно, есть семьи, где так не волнуются, особенно кто живет в маленьких городах, в деревне. Погуляет -- придет. Тоже нормально. Важно, чтобы ребенок ясно представляет, с какого момента начнут волноваться и насколько сильно.

Про бить или не бить-2

Очень много вопросов посыпалось про битье и всякое такое. Почему так по-разному это воспринимается, почему такие разные последствия для детей.
Чуть-чуть попытаюсь структурировать.
Мне кажется, между родителем и ребенком всегда существует некий негласный договор о том, кто они друг другу, каковы их взаимоотношения, как они обходятся с чувствами своими и друг друга. И есть несколько моделей этих договоров, в каждой из которых тема физических наказаний звучит совершенно по-разному.

Модель традиционная, естественная, модель привязанности.

Родитель для ребенка -- прежде всего источник защиты. Он всегда рядом в первые годы жизни. Если надо ребенку что-то не разрешить, мать останавливает его в буквальном смысле -- руками, не читая нотаций. Между ребенком и матерью глубокая, интуитивная, почти телепатическая связь, что сильно упрощает взаимопонимание и делает ребенка послушным. Физическое насилие может иметь место только как спонтанное, сиюминутное, с целью мгновенного прекращения опасного действия - например, резко отдернуть от края обрыва или с целью ускорить эмоциональную разрядку. Про второе хорошо писала коллега вот здесь http://olgapisaryk.livejournal.com/93594.html?thread=741018#t741018  и вот здесь http://olgapisaryk.livejournal.com/93726.html не буду повторяться. При этом особых переживаний по поводу детей нет, и если оно требуется, например, для обучения навыкам или для соблюдения ритуалов, они могут подвергаться вполне себе жестокому обращению, но это не наказание никаким боком, а даже наоборот иногда. Дети адаптированы к жизни, не слишком тонко развиты, но в целом благополучны и сильны.

Модель дисциплинарная, модель подчинения, "удержания в узде", "воспитания"
Ребенок -- источник проблем. Если его не воспитывать, он будет полон грехов и пороков. Он должен знать свое место, должен подчиняться, его волю нужно смирить, в том числе с помощью физических наказаний. Этот подход очень ярко прозвучал в философа Локка, он с одобрением описывает некую мамашу, которая 18 (!!!)  раз за один день высекла розгой двухлетнюю кроху, которая капризничала и упрямилась после того, как ее забрали от кормилицы. Такая чудная мамаша, которая проявила упорство и подчинила волю ребенка. Никакой привязанности к ней не испытывающего, и не понимающего, с какого перепугу он должен слушаться эту чужую тетку .
Появление этой модели во многом связано с урбанизацией, ибо ребенок в городе становится обузой и проблемой, и растить его естественно просто невозможно. Он должен быть "обтесан" для пребывания в четырех стенах и для воспитания не родителями, а нанятыми людьми. Любопытно, что даже семьи, у которых не было жизненно важной необходимости держать детей в черном теле, принимали эту модель. Вот в недавнем фильме "Король говорит" между делом сообщается, как наследный принц (!!!) страдал от недоедания, потому что нянька его не любила и не кормила, а родители заметили это только через три года. Нормально.
Естественно, не подразумевая привязанности, эта модель не подразумевает и никакой эмоциональной близости между детьми и родителями, никакой эмпатии, доверия, никаких "чюйств". Только подчинение и послушание с одной стороны и строгая забота, наставление и обеспечение прожиточного минимума с другой. В этой модели физические наказания абсолютно необходимы, они планомерны, регулярны, часто очень жестоки и обязательно сопровождаются элементами унижения -- дабы подчеркнуть идею подчинения. Дети часто виктимны и запуганы либо идентифицируются с агрессором ("меня били -- и человеком вырос, и я буду бить").  Но при наличии других ресурсов вполне вырастают и живут, не то чтобы в контакте со своими чувствами, но более-менее. Особенно адаптированы к иерархическим системам: армии, церкви, госаппарату. Да Диккенс вон блестяще их описал во всех подробностях и вариантах.


Модель "либеральная",  модель "родительской любви"
Новая и неустоявшаяся, возникшая из отрицания жестокости и бездушной холодности модели дисциплинарной, а еще благодаря снижению детской смертности, падению рождаемости и резко выросшей "цене ребенка".Содержит идеи типа "ребенок всегда прав, дети чисты и прекрасны, учитесь у детей, с детьми надо договариваться" и всякое такое. Заодно с жестокостью отрицает саму идею семейной иерархии и власти взрослого над ребенком.
Предусматривает доверие, близость, внимание к чувствам, осуждение явного (физического) насилия. Ребенком надо "заниматься", с ним надо играть и "говорить по душам".
При этом в отсутствие условий для нормального становления привязанности и в отсутствии здоровой программы привязанности у самих родителей (а откуда ей взяться, если их-то воспитывали в страхе и без эмпатии?) дети не получают чувства защищенности, не могут быть зависимыми и послушными, а им это жизненно важно, особенно в первые годы, да и потом. Не чувствуя себя за взрослым, как за каменной стеной, ребенок начинает стараться сам стать главным, бунтует, козлит, его разносит от тревоги. Родители переживают острое разочарование -- вместо "прекрасного дитя" они получили злобного и несчастного монстрика. Они психуют, срываются, бьют -- не намеренно, а в приступе ярости и отчаяния, потом сами себя грызут за это. А на ребенка злятся нешуточно -- ведь он "должен понимать, каково мне". Некоторые открывают для себя волшебные возможности эмоционального насилия и берут за горло шантажом и чувством вины. Дети, неблагодарные сволочи, вытирают об родителей ноги, ничего не хотят, ничего не ценят. Все хором ругают либеральные идеи и доктора Спока, который вообще ни при чем, и вспоминают, где лежит ремень. Доктор Добсон алчно подсчитывает гонорары.

Так вот, в пределах дисциплинарной модели физическое насилие не очень сильно ранило, если не становилось запредельным, потому что таков был договор. Никаких чуств, как мы помним, никакой эмпатии. Ребенок этого и не ждет. Больно -- терпит. По возможности скрывает проступки. И сам к родителю относится как к силе, с которой надо считаться -- без особого тепла и нежности.
Когда же стало принято детей любить и стало надо, чтобы они в ответ любили,  когда родители стали подавать детям знаки, что их чувства важны, -- все изменилось, это другой договор. И если в рамках этого договора ребенка вдруг начинают бить ремнем, он просто офигевает, теряет всякую ориентацию. Отсюда феномен, когда порой  человек, которого все детство жестоко пороли, не чувствует себя сильно травмированным, а тот, кого один раз в жизни не так уж сильно побили или только собирались, помнит, страдает и не может простить всю жизнь.
Чем больше контакта, доверия, эмпатии - тем немыслимее физическое наказание. Не знаю, если б вдруг, съехав с катушек,  я начала со своими детьми что-то подобное проделывать, мне страшно даже подумать о последствиях.  Потому что это было бы для них полное изменение картины мира, крушение основ, то, отчего сходят с ума.  А для каких-то других детей других родителей это был бы неприятный инцидент -- и только.

Поэтому и не может быть общих рецептов про "бить не бить" и про "если не бить, то что тогда".
И задача, которая стоит, она гораздо более глубокая и глобальная, чем решить вопрос "где у него кнопка" и как заставить слушаться, при этом не лупя.
Задача в синтезе (если тезис -- это дисциплинарная модель, а антитезис -- либеральная). В том, чтобы возродить утраченную почти программу формирования здоровой привязанности. Через голову во многом возродить, ибо природный механизм передачи сильно  поврежден. По частям и крупицам, сохраненным во многих семьях просто чудом, учитывая нашу историю. И тогда многое само решится, потому что ребенка, воспитанного в привязанности, не то что бить -- и наказывать, в общем, не нужно. Он готов и хочет слушаться, он "легкий". Не всегда и не во всем, но в общем и целом. А когда не слушается, то тоже как-то правильно и своевременно, и с этим более-мене понятно, что делать.
Как-то так, надеюсь, не очень сумбурно.

Впрочем, в теме битья есть еще один аспект, совсем малоприятный. Но это в другой раз.